«Юбилей — это репетиция поминок». Лидер легендарной группы «Мегаполис» — о работе с молодыми музыкантами и пользе нейросетей

В Екатеринбург спустя много лет приехала легендарная группа «Мегаполис». Раньше она была известна благодаря легким и даже легкомысленным хитам «Москвички», «Женское сердце» и «Карл-Маркс-Штадт», а теперь сочиняет звуковые спектакли по музыке к вымышленным советским кинофильмам.

Мы пообщались с лидером группы Олегом Нестеровым перед концертом в «Ельцин Центре» и узнали, где на Урале отыскать кусочек Токио и почему ностальгия по шестидесятым никогда не пройдет. Ответы — в интервью шеф-редактора E1.RU Александра Ашбеля.

— В следующем году (по крайней мере, официально) группе исполнится 40 лет. Планируете как-то отмечать и как вы вообще относитесь к юбилеям?

— К юбилеям отношусь плохо, потому что любой юбилей — это репетиция поминок. Но в данном случае я думаю, что мы сделаем концерт (или серию концертов), и я думаю, что в нём примут участие многие музыканты, которые были с нами эти 40 лет.

— Иногда еще делают юбилейные переиздания альбомов, не планируете ничего такого?

— Да, это хорошая история. У нас без конца заканчивается винил. Некоторые альбомы вообще не были изданы на виниле и CD, ко мне обращаются продавцы и просят их у меня. Поэтому мысль, что это нужно сделать к сорокалетию, она вполне здравая. Спасибо вам за совет.

— У «Мегаполиса» неоднократно менялся состав, но он всё равно сохраняет свою идентичность — за счет чего? И как вообще спустя столько времени удается поддерживать жизнь группы?

— Прежде всего благодаря тому, как мы взаимодействуем с музыкой и как мы ее ловим. Тотальное большинство наших песен пойманы нами в потоке. С 1990 года мы практикуем потоковые погружения, садимся в кружок и впускаем музыку. Круг музыкантов меняется — кто-то приходит, кто-то уходит, но метод остается.

Это в первую очередь, а во-вторых, у писателя самое важное — это интонация. Если она есть, то всё остальное — уже дело техники. У «Мегаполиса» тоже есть своя интонация, и нам очень сложно с нее сбиться. Она просто есть, но любые действия поперек будут терять для нас всякий смысл.

— Основной массив популярных песен был создан группой в 90-х — начале 2000-х, а в новом веке вы ушли в создание музыкальных миров, спектаклей и экспериментов. Нет желания вернуться к песенной легкости «Москвичек» или «Никогда»?

— Если верить статистике музыкальных платформ, то самая популярная наша песня с гигантским отрывом — это «Супертанго» 2010 года. Это уже наш новейший период, именно с этой песни и с этого альбома случилось наше возвращение.

Что касается песен XX века, то где-то полтора-два года назад мы придумали особую программу, которая называется «Новое старое», и взяли те песни, которые нам нравилось играть больше всего. Мы вернули в концертный сетлист много песен в оригинальных аранжировках, а некоторые даже перезаписали. Эта программа будет продолжаться — к примеру, в рамках сорокалетия мы планируем сыграть целиком свой первый альбом «Утро».

— Вы уже много лет в своей работе делаете акцент на культуре прошлого: довоенной, оттепельной и так далее. Почему?

— Собственно, оттепель во мне отыгрывает и будет отыгрывать, потому что это мое детство. Это дом, полный любви, это мои молодые родители, которых я достаточно рано потерял. Для меня лично и для тех, кто тогда жил, это время совершенно особенное.

И когда у нас вдруг бессознательно пошли косяком мелодии будто бы из фильмов 60-х, это привело к исследовательскому проекту «Из жизни планет», со спектаклем и серьезным интернет-порталом, который сейчас ВГИК использует как наглядную энциклопедию оттепельного кино. Это очень приятно.

— Для меня креативная музыка 2000-х во многом ассоциируются с вашим лейблом «Снегири». Он жив?

— Да, «Снегири» живы, всё прекрасно. Где-то в 2018 году я понял, что, занимаясь собственными проектами, упустил одно поколение артистов и упускаю следующее. Я не занимался лейблом, и он существовал сам по себе.

Тогда я позвал команду семнадцатилетних, и постепенно они стали рулить «Снегирями». У них есть и большие проекты, которые собирают большие залы, как «Хмыров» или The Settlers с миллионами стримов.

— Я недавно попал на выступление уличного театра в Екатеринбурге и был поражен тем, сколько у них в саундтреке классных песен от новых молодых музыкантов из России, — я просто устал шазамить. А вы следите за этой волной? Нет ли желания кого-то из них вытащить на большую сцену, как когда-то Машу Макарову?

— Нет, ну есть, конечно, у меня тайная любовь, которая рано или поздно станет явной. Фронтмен этого проекта живет где-то во Франции, и еще два года назад на мой день рождения он, раздобыв мой контакт в Telegram, поздравил меня своими треками. И первое, что я услышал, было, как будто мне 20, и это моя собственная песня — но только лучше. Я такую никогда просто не напишу.

С тех пор мы на связи, он присылает мне свои работы. Постепенно демоверсии становятся версиями альбомными, и я очень предостерегаю его от того, чтоб не слить ту живость, которая есть в первых записях.

— Но кто это, пока секрет?

— Да, это секрет, ничего сказать не смогу. Я думаю, что и название у них еще раз десять сменится.

— Нет ли у вас желания заколлабиться с молодежью, чтобы подогреть свою популярность?

— Это определенно произойдет. Может быть, с этим артистом, о котором я говорю. Оформится ли это в релиз или нет — посмотрим.

— А с какими-то звездными фестивальными ребятами, вроде Zoloto или «Бонд с кнопкой»?

— Я их очень люблю и счастлив, что они есть, и, конечно, чувствую тот гигантский отрыв, который меня отделяет от них. Они в таком золотом поле находятся, что даже стыдно об этом подумать. А насчет коллабораций… Знаете, это как цветок — просто любуешься им. Всё у них удивительно хорошо.

Тема коллабораций всегда существовала в моей жизни, были певцы постарше и помладше: Лев Лещенко, Ёлка… Антон Беляев на нашем последнем альбоме спел песню, которую я не смог спеть. Если музыка потребует, то будет коллаборация, а если не потребует — то уж нет, простите.

— Чем сейчас зарабатывает группа? Кормит ли вас музыка «Мегаполиса»?

— Да, мы играем концерты, спектакли. У нас помимо спектакля «Из жизни планет», который всегда собирает аншлаги как минимум в Москве и Петербурге, есть проект интуитивной музыки Zerolines, созданный для других площадок, ну и сам «Мегаполис». Не хочу сказать, что с наших усов стекает жир, но мы есть и мы зарабатываем. Музыканты у меня классные, они участвуют в разных проектах — и всюду жизнь.

— А можете представить спектакль «Из жизни планет» тем, кто его еще не видел?

— Это четыре истории, не ставшие музыкой. Это размышления на тему времени, когда всё получалось. Я имею в виду короткий вегетарианский период оттепели длиной в четыре года. Это нулевая точка. Это встреча поколений: родители приводят детей, дети приводят родителей — и обязательно и те, и другие поплачут в определенных местах.

Этот спектакль живет уже 12 лет, становясь всё сильнее и актуальнее. С каждым годом в нём определенно что-то добавляется, но никогда не убавляется главное. В нём очень много света, и мои монологи, и музыка, которая звучит, как будто из фильмов 60-х, а с другой стороны, она очень современная.

— Вдохновляют ли вас нейросети на создание музыки? Некоторые мои знакомые в этом очень преуспели.

— Да, это хороший путь, и, конечно же, он обязателен для каждого культурного человека. Это как компьютерная грамотность. Ты настраиваешь для себя этот инструмент — и вперед. Здесь вопрос в точности общения, но совершенно ясно, что оно необходимо.

С музыкальной точки зрения общение с нейросетью не заменяет погружения в поток. Знаете, есть сфера, где живет любое сказанное слово, высказанная или невысказанная мысль, все открытия. Любой человек, который творчески решает в своей профессии поставленную задачу, черпает идеи, включаясь в эту небесную розетку.

Уму непостижимо, сколько всего накоплено в этом безмолвном знании — и ответы получает каждый, кто туда захочет включиться. Собственно, вся наша музыка — это музыка потока, мы ее впускаем в этот мир, и она становится слышимой, осязаемой. Самое важное — точно ее впустить.

Когда музыкант использует искусственный интеллект для взбадривания темы, то он загружает туда свою идею и получает неожиданные мысли. Но искусственный интеллект, в отличие от этого безмолвного знания, — это опыт, накопленный всего лишь человечеством и выраженный в каких-то мыслях. Это несопоставимые вещи, на несколько порядков проще.

— Мы с вами сейчас близко от границы Европы и Азии, отсюда вопрос: чему нам стоит поучиться у азиатского взгляда на жизнь?

— Во-первых, не стесняться быть Азией. Во-вторых, я только вчера смотрел на этот мост (Макаровский мост через Исеть. — Прим. ред.) и думал: боже мой, как Екатеринбург похож на Токио! Да, это звучит странно, но побывайте в Токио, поживите в разных его частях, и вы поймёте, что они удивительно похожи.

— Когда было интереснее: в девяностые или сейчас?

— Это как большой роман: и на двадцатой странице интересно, и на сороковой, и на пятидесятой. А на шестидесятой-то как интересно! Я думаю, каждому из нас следует читать свою жизнь как хороший роман.

Зачем всё время перечитывать двадцатую страницу? Зачем всё время оставаться в девяностых? Всё необходимое ты оттуда уже взял и с этим давным-давно живешь, а в некоторых моментах на это опираешься. Это такие маяки на всю жизнь.

Как-то у меня было видение: в ночном небе три параболы, и в центре искрило. И одна парабола называлась «Духовный опыт», вторая — «Способности», а третья — «Среда».

Духовный опыт — это то, с чем ты пришел в эту жизнь и с чем уйдешь: станешь ты жучком в следующей жизни или продолжишь быть человеком. Способности — это от папы, мамы, дедушки и бабушки. Среда — это Екатеринбург, 2026 год. Любой компонент одинаково значим, и должно искрить.

Это безумно интересно, потому что это есть сейчас и никогда больше не повторится. Каждое наше мгновение уникально.

— И последнее: где цветы?

— Конечно же, внутри каждого из нас.

Почитайте также другие интервью с российскими музыкантами. Например, Вадим Самойлов из «Агаты Кристи» прокомментировал новую волну цензуры и шансы на воссоединение с братом, а лидер екатеринбургского «Другого оркестра» Александр Жемчужников рассказал, от чего прёт современного академического композитора.